но мне ли за это пенять!

Прошу Вас понять меня правильно:

меня невозможно понять.

Немного листьев и скупого света -

и вот вам осень: больше не дано.

А в голове – понятье флажолета…

нет, только слово флажолет одно.

Есть всё-таки слова! Да все бездомны,

и все летают, над землёй виясь,

высоко воспарив, родства не помня,

с предметами утрачивая связь,

и сколько бы ни тщились тут поэты,

и сколько б ни клялись: азъ написах,

азъ улових понятье флажолета! -

ан… слово всё равно на небесах.

А здесь у нас сырые мостовые

и солнца не бывало много лет,

и как-то так случилось, что впервые

я встретил это слово – флажолет.

Ночь была как зона бедствия:

в развороченном дворе

слепо мыкались приветствия

всех на свете фонарей,

и бросались в окна бабочки

в распоследнем мятеже,

расшибаясь, погибаючи

и – не будучи уже.

Сад безумствовал – и далее

прямо в комнаты кидал

неживое мироздание

по кускам: за далью даль.

И не ощущалось разницы

между малым и большим:

ночь всю ночь впадала в крайности -

как искусство и как жизнь.

Но потом часов колесико

всех нас вывело из тьмы -

и высокое, как классика,

встало небо над людьми.

И это лето истекло -

и осень смотрится в стекло

холодных луж, холодный душ

дождя – тяжёл и неуклюж.

Уже раскручено на всю

катушку – лета колесо:

листва желтеет на лету -

и, вспомнив лета маету

я невпопад произнесу:

«И это – всё?»

И год помедлил – и истёк,

просыпался, словно песок

в часах песочных: старый сор

так грузен, что… что невесом.

Осталось несколько минут -

свить серпантинное лассо,

похлопать друга по плечу,

зажечь последнюю свечу -